Этой публикацией мы завершаем серию статей, посвященных нашему великому современнику, режиссеру, личности, оставившему глубокий след в истории казахстанского театра, Борисе Николаевиче Преображенском. Те из читателей, кто по каким-то причинам не прочел два предыдущих материала, может найти их в указанных номерах и, конечно же, на сайте "МК в Казахстане".
Воспоминания о Б.Н. Преображенском
Татьяна Костюченко, актриса:
— Я хочу вспомнить, как первый раз увидела «великого и ужасного» Преображенского. Как порядочный ребенок довольно часто посещала Театр юного зрителя. Мне нравились его яркие постановки. Как-то в один из дней моя тетушка Татьяна Максимова сообщила, что она поступила на службу в тот самый театр. Дескать недавно там открылась Камерная сцена, где идут спектакли для взрослых. Очень атмосферные, интересные и сцена крохотная. Артисты играют, можно сказать, «на носу у зрителей», а руководит этим всем замечательный режиссер Борис Николаевич Преображенский. Сам он очень строгий, страшный. Все его боятся. Зовут не иначе как шефом.
Мне уже на тот момент было 13 лет, и я подумала, что вполне созрела для взрослых постановок. Тем более что они были того самого «великого и ужасного» Преображенского. Тетушка уточнила, что она служит в театре помощником режиссера, и я подумала «это какая-то страшно ответственная профессия, она помогает Преображенскому кричать на актеров».
В один из дней она спросила: «Хочешь пойти ко мне на работу? Сегодня спектакль «Доктор Живаго» по Б. Пастернаку. Отличная постановка, и играют замечательные актеры. Они муж и жена, и они безумно красивые!». Я подумала — что ж, на красивых грех не посмотреть, тем более — Пастернак. Пришла, к моему удивлению и расстройству работа помощника режиссера в данном случае заключалась в том, что тетушка сидела на последнем ряду с папкой и сверяла текст за актерами. Она дала мне эту папку. Я села на задний ряд и подумала «буду ее замещать». Буду временно помощником режиссера. И вот гаснет свет, начинается спектакль, играет живая музыка. Выходят действительно очень красивые артисты Виктор Ашанин и Ольга Коржева. Я погружаюсь в эту атмосферу, забываю про текст, который вроде надо бы сверять, да и не видно ничего.
Смотрю как завороженная. Через несколько минут после начала спектакля слышу какое-то «вошканье» наверху. Сама сцена была на цокольном этаже, а на первом — фойе. И я слышу там какую-то возню. Сначала очень громкий, хриплый голос и какой-то женский голос, который пытается говорить шепотом. Затем кто-то с шумом спускается вниз в зал. Я слышу стук палочки по каменным ступеням, громкое дыхание и понимаю — сейчас войдет «великий и ужасный» Преображенский. В темноте появляется сначала абрис: небольшого росточка человек, кучерявая взъерошенная голова, борода и трость. Он подходит сзади последнего ряда кресел и начинает «смотреть» спектакль. Но делает он это так громко! То кашлянет, то пробормочет что-то, то палкой постучит. Я уставилась на этого «великого и ужасного». «Вот он! — подумала я. — Совсем не страшный, даже забавный. Больше похож на домового или гномика». Мне даже показалось, что он хочет, чтобы зрители обратили на него внимание. А так, к слову, Борис Николаевич очень любил внимание, и ему нравилось, когда его узнавали. Такое у меня было первое впечатление.
Вторая моя встреча с ним была на вступительных экзаменах, где милым домовенком он мне уже не показался.
В театральную студию при ТЮЗе объявили набор. И поскольку я была очень замкнутым ребенком, с комплексами, меня отправили туда раскрепощаться. Исключительно для того, чтобы я перестала стесняться всех и вся. Но, Боже упаси — не для того, чтобы актерство стало моей профессией. Два дня шел отбор. В первый я кружила вокруг театра, но так и не решилась войти. Во второй все-таки зашла. Меня проводили в длинный коридор, который вел в большой репетиционный зал, где и проходил экзамен. Там было много абитуриентов. Почти как в кино. Они ходили взад-вперед, повторяя текст, нервничали и принимали какие-то нелепые позы. Я была ни жива, ни мертва.
Впускали нас человек по пять. Мы вошли в большой зал с окном от пола до потолка. Вдоль окна стоял стол приемной комиссии. Там — Гавриил Моисеевич Бойченко, кто-то еще из актеров и сам «великий и ужасный» Преображенский. Мы сели на скамеечку напротив них, и почему-то меня пригласили выступить первой. Пришлось сразу погрузиться в эту бездну.
В центре стола сидел этот домовенок, который так умилил меня при первой встрече. И тут он сделал грозное лицо и страшным хриплым голосом спросил: «Деточка, сколько тебе лет?». Вообще, набор в студию был с 14, а мне было на тот момент 13, хотя через месяц уже исполнялось 14. Я со своим мелким росточком тогда выглядела и вовсе ребенком. Почти прошептала: «14». Он: «Ну хорошо. Как тебя зовут?». Я — еще тише: «Татьяна Костюченко». Он (страшно так): «Я ничего не слышу. Громче!». Я произнесла громче: «Татьяна Костюченко». Он: «Не слышу! Еще раз! Наглее!». Я: (почти на крике) «Татьяна Костюченко!».Он: «Еще раз! Скажи так, чтобы я запомнил навсегда!!!». Я собралась и проорала: «Я — Татьяна Костюченко!».
Так он и запомнил меня... Навсегда.
Впереди у нас было очень много интересной работы. Он был тонким педагогом и прекрасным режиссером. Мы у него многому научились. Ловили каждое его слово. Он был очень внимательным к нам. Из каждой поездки всегда привозил какие-нибудь сувениры. А какое у него было чувство юмора! Это что-то непередаваемое. Помню такой случай: когда мы еще учились, делали этюды по картинам. Мне в сцене нужно было плакать. Поскольку я была еще неопытной, один глаз закрыла ладонью и как бы тру его, делая вид, что плачу. Слышу, Преображенский орет: «Костюченко, ты что? У тебя там глаз выпадает, что ли?». Вот это я запомнила навсегда. Теперь также говорю своим студентам.
Или на спектакле «Чайка» по А. Чехову во втором акте по задумке художника предметы мебели были покрыты белыми простынями и какими-то светлыми тряпками. Шеф приходит на репетицию, впервые видит всю эту декорацию со светлыми тряпками и произносит: «Ну точно, как в гинекологии».
А еще мне повезло. Я ездила с ним на Иссык-Куль. Было еще несколько актеров. На тот момент мы репетировали Евгения Онегина. Я — Татьяна. Надо сказать, что у шефа был режим. Он просыпался очень рано. Если помните, у Пушкина есть такой текст. Его Преображенский отдал Татьяне: «...Она любила на балконе предвосхищать зари восход». Ну так вот... Он как раз просыпался, так сказать, предвосхищая зари восход (часов в 5). Будил меня, мы с ним вместе выходили на балкончик (он у нас тоже был) и репетировали монолог, глядя на эту красоту. Это, конечно, незабываемо.
Когда у меня что-то получалось (какая-то сцена или просто фраза), шеф радостно хрипел: «Ну сразу видно, у кого училась!».
И ради этой фразы хотелось работать, да и вообще — жить.
Серик Еркимбеков, композитор, заслуженный деятель Республики Казахстан, профессор:
— Борис Николаевич был достаточно принципиальным в выражении собственного Я, своего творческого кредо. И в отношениях с актерами, коллективом и не только. С руководством, администрацией. С людьми разного уровня он мог очень жестко, прямо и точно высказать свою точку несогласия. Он ценил в людях компетентность и добропорядочность.
Я вспоминаю один из разговоров с ним по теме Министерства культуры и моего отца — папа в то время был Министром культуры. Я понимаю, что в таких случаях есть свои условности и протоколы. И Преображенский говорил, что Жексенбек Еркимбекович был прекрасным человеком, с пониманием относящийся к тем или иным процессам.
Мне было очень важно услышать это от Бориса Николаевича. А главное, он всегда помнил, что именно мой отец пригласил его в Алма-Ату. Мастер сделал очень много в нашем пространстве.
Интересна постановка Преображенского «Неизлечимая печаль мудреца», посвященная юбилею Абая Кунанбаева. Работать было непросто, потому что он просматривал каждую деталь. Хотел, чтобы это было не просто интересно, но и глубоко. Скрупулезно просматривал каждую мелочь. И в то же время не навязывал своего мнения. Спектакль в целом получился и благодаря игре актеров. Мне с труппой всегда было интересно работать.
Спектакль «Глиняная книга» мне кажется вообще шедевральным. Но почему-то такие спектакли долго не держатся на сцене. Это и интеллектуальный труд актеров, и выброшенные огромные деньги. Я видел, как, например, в Америке годами идут одни и те же спектакли. За них получают не только коммерческие дивиденды, но это и духовное развитие. Но, к сожалению, огромная и интересная работа Бориса Николаевича с нашей казахской национальной тематикой, в которую он глубоко проникался, забыта и заброшена.
Театральные сложности процесса, проблемные моменты всегда существовали и существуют. Поскольку я был внештатным работником, не знаю тонкостей жизни театра. Хотя в какой-то момент он меня приглашал в штат. Я помню, был Александр Портнов, заведующий музыкальной частью. Очень интересный, глубокий человек, понимающий нужды рабочего процесса. Когдато в период болезни мне понадобились инструменты. Так Александр мне даже домой принес синтезатор. В те времена эта вещь была непростой, дорогостоящей. Но мне он его принес, чтобы я не терял времени и работал дома.
Ну и, конечно, как не вспомнить «Новую сцену», которая стала новым словом в театральной жизни в столице того времени. Работа здесь была даже более ответственной, так как происходило все рядом со зрителем. Композитору негде было спрятаться, скрыться. Это был очень интересный процесс, придуманный Борисом Николаевичем Преображенским.
