Эпохальное открытие
Наиболее известны из них так называемые Кощоцамдайские памятники. Это стелы в честь Бильге-кагана и его брата полководца Кюль-тегина, воздвигнутые в 732-735 годах, а также в честь советника первых каганов Второго Тюркского каганата Тоньюкука.
Расшифровали и прочли эти загадочные тексты датский ученый В. Томсен, который первым нашел ключ к алфавиту, и русский тюрколог В.В. Радлов, впервые давший их связное чтение. По месту находки основных памятников это письмо стали называть орхоно-енисейским. Сейчас тексты этих стел цитируются во всем мире как образцы древнетюркской публицистики и истории. Но этим их значение не ограничивается.
— Можно представить ошеломительность события, если бы в наше время было обнаружено нечто вроде «Илиады», причем в оригинале, да еще старше на три века... Что-то похожее произошло в тюркологии с древнетюркской литературой, — отмечает казахстанский краевед Бекзат Балтабеков.
Более двенадцати веков назад это было огромнейшее сооружение. Данный пантеон, сооруженный в 732 году, впервые точно описан чешским археологом Л. Йислом в 1958-м. Площадь сооружения — целый квартал: 80 на 40 метров. Все окружено стеной, покрытой черепицей. У ворот стоят мраморные изваяния архаров. Внутри храма — мраморные статуи Кюль-тегина и его супруги. На голове принца венец с пятью зубцами и орлом.
Монолитная трехметровая стела установлена на мраморном изваянии черепахи. За пределами пантеона тянутся две цепи гранитных статуй длиной три километра. Эти балбалы означают побежденных. В одной из цепочек до сих пор уцелело 169 условно прочерченных статуй. Поражает география прибывших на поминки: Амур, Китай, Тибет, Бухара, Персия, Рум (Византия). На стеле были высечены надписи на двух языках — китайском и древнетюркском, не дублирующие друг друга.
Когда Н.М. Ядринцев в 1889 году открывал для науки эти могильники, храм был уже разрушен до основания, но письмена на стеле в честь Кюль-тегина сохранились почти в целости! И вряд ли тогда знал и думал Ядринцев, что открывает не очередную надгробную надпись, а начало великой древнетюркской литературы. Как уже говорилось выше, на заре ХХ века «Надписи в честь Кюль-тегина» были расшифрованы и переведены В. Томсеном и В.В. Радловым, но долгие годы, чуть ли не век, в науке считалось, что все это памятники древней прозы, а не поэзии.
И только в 1965 году малотиражной книгой, появившейся в издательстве «Наука», «Поэзия древних тюрков VI-VIII веков» И.В. Стеблевы устоявшийся в науке взгляд на древнетюркские надписи как на прозаические тексты, не имеющие отношения к литературе, был неожиданно и блистательно опровергнут.
— К глубокой горечи, засилье стереотипов, боязнь новизны и общее неуважение к корневым явлениям национальных культур отразились и на судьбе этого открытия, — говорит Бекзат Балтабеков. — Оно если впрямую не опровергалось, то успешно замалчивалось. И все эти годы русскоязычный читатель знанием поэзии древних тюрков был обделен. Л.Н. Гумилев отмечал, что культура древних кочевников кристаллизовалась не в вещах, а в слове, в информации о предках.
Сходство со «Словом о полку Игореве»
И.В. Стеблева прочла рунические строки как систему строфем, как поэтическое произведение. Стихотворная конструкция древнетюркских текстов была подкреплена строгими научными переводами (кстати, именно они легли в основу художественного перевода), снабжена исследованиями композиции и самого стиха памятников. Так, в первом приближении к русскому читателю древние строки задышали живой жизнью битв и страстей, радости и горя — народным бытием давно отошедшей эпохи. Таким образом, начало древнетюркской литературы было отодвинуто назад от общепринятого на три века, и первым в ряду древнетюркских поэтов назван Йолыг-тегин, автор «Большой надписи в честь Кюль-тегина».
Когда сверху возник свод Неба голубой, а бурая Земля утверждена внизу, меж ними род людской был утвержден и жил. Тот род людской сперва хранил Бумын-Каган, а Истеми-каган продолжил труд его. Они закон и власть — весь Тюрский Каганат — крепили, берегли, держали высоко. Я повторял всегда: «Пусть имя, слава, честь, что к тюркам перешли от предков боевых, не сгинут без следа!» — не спал ночей, а дни заботам посвящал, сил не щадил своих.
— Кроме самой поэзии поражает родственность с русским древним памятником «Слово о полку Игореве», — продолжает Бекзат Балтабеков. — Оба памятника — ратные повествования, в них есть эпизоды военных хождений, есть экскурс в историю, летописные свидетельства, плачи, описания битв, героизация персонажей. Но самое разительное сходство — в страстном призыве к князьям и народам жить в мире, в собирании земель и союзных племен, в общежительстве, в данном случае с Китаем, — с табгачским этносом того времени, который волей исторической судьбы всегда соседствовал с тюркским, и оба они были бедой и спасением друг для друга. Этим «Слово» и «Надписи» как бы сближены исторически. Оба произведения страстно призывают своих потомков жить в мире и дружбе, делать выводы из прошлого.
Историческое переплетение
Общеизвестно, что судьбы Руси и Степи были переплетены изначально. Олжас Сулейменов считает, и не без основания, «Слово о полку Игореве» памятником двух культур: славянской и тюркской. Предки нынешних казахов — половцы — жили вместе с русичами. Русские князья женились на половецких княжнах, приобретая тем самым многочисленную половецкую родню. Вольные люди Руси, уходившие от княжеского и боярского засилья в дикое поле, находили приют в кочевьях, роднились со степными тюрками, перенимали обычаи, имена и, в конце концов, нарицательное имя. Но язык и христианская религия позволили сохраниться этническому началу, избежать полной ассимиляции. Таким образом, мы народы-братья не только по духу, но и по крови.
И не следует нам в угоду далекому Западу рассматривать Россию, в том числе советскую, как источник насилия, империю зла. Прогрессивные люди всегда видели две России: одна — колонизаторская, другая — демократическая. Именно вторая, Россия Пушкина, Толстого, Достоевского, Радлова, Потанина, способствовала росту национального самосознания казахов. Тогдашняя русская интеллигенция остро реагировала на произвол властей, в каких бы краях империи он ни проявлялся. И царская администрация старалась по возможности избегать публичных скандалов. Более того, именно под давлением российской интеллигенции правительством вынужденно проводилась политика «просвещения окраин». Открывались русско-казахские школы, реальные училища, знатных и богатых казахов обязывали отдавать своих детей для обучения в технические и военные заведения.
Российский колониализм, единый в административном и экономическом пространстве, создал вопреки своей природе такой феномен, как дружба казахского и русского народов. Это дружба Абая и Достоевского, Валиханова и Потанина, Алтынсарина и Ильминского. До каких высот благородства может вознести человека это чувство, можно видеть на примере Ильминского. Лежа на смертном одре, Николай Иванович диктовал последний литературный труд о друге «Воспоминания об И.А. Алтынсарине». Кто еще в мире удостоился таких слов Федора Достоевского: «Я люблю Вас (т.е. Ч. Валиханова) как брата, даже больше, чем родного брата!..».
Две России выступают и при советской власти. Одна — Россия Сталина, Голощекина, Колбина, Соломенцева. Другая — Мирзояна, Пономаренко, Затаевича, Панкратовой. Дружба казахского и русского народов выдержала жестокость сталинских репрессий, издержки имперского мышления в последующем. Она сегодня не просто исторический фактор, способный повлиять на судьбу Казахстана, а также на развитие России, она залог нового, поистине равноправного союза, сотрудничества двух независимых государств.
Но сверху Небеса, а снизу Мать-Земля
сказали тюркам: «Вы не смейте погибать!
Да не исчезнет род — да будет жив народ!» —
То Небо и Земля их обязали быть.
