Если «несун», значит умеет жить!
Основной средой для роста уровня преступности в начале 80-х годов явился дисбаланс между покупательной способностью населения и возможностями государственной торговли. Плановая экономика не справлялась с запросами общества, что привело к расцвету так называемой «теневой экономики». Практически любой дефицитный товар — от чехословацкой обуви и мебельных гарнитуров до качественных автозапчастей и мясных продуктов — стал объектом спекуляции и подпольного распределения. Ветераны МВД практически в один голос отмечают, что именно в этот период сформировался особый тип правонарушителя — «цеховик» и «несун».
Так, легенда казахстанского уголовного розыска, кавалер ордена Красной Звезды Габдрахим Мендешевич Мендешев, вспоминая 80-е годы, сказал, что кражи государственного имущества на предприятиях приобрели тогда массовый характер. И большинство населения воспринимали это явление вовсе не как преступление, а как естественный способ выживания.
Казахская ССР, обладавшая развитым аграрным сектором и мощной добывающей промышленностью, оказалась в эпицентре масштабных злоупотреблений. Внутренние хищения на мясокомбинатах, хлопковых базах и в системе плодоовощной торговли исчислялись миллионами советских рублей. Коррупционные цепочки связывали директоров магазинов, руководителей баз снабжения и высокопоставленных чиновников в партийном аппарате. В условиях, когда законные каналы приобретения благ были заблокированы, «блат» и незаконное вознаграждение стали обычной практикой, что подрывало авторитет правоохранительной системы и размывало моральные ориентиры общества.
Вторая половина 80-х годов, прошедшая под эгидой объявленной Михаилом Горбачевым перестройки, парадоксальным образом ускорила криминальную эволюцию. Принятие в 1988 году Закона «О кооперации в СССР» открыло легальные шлюзы для частной инициативы, однако советская правоохранительная система оказалась абсолютно не готовой к побочным эффектам, которые принес с собой ранний капитализм. Кооперативы мгновенно стали удобным инструментом для легализации — «отмывания» огромных денежных средств, накопленных теневиками за предыдущие десятилетия эпохи так называемого «застоя». Именно в этот период на территории Казахской ССР начинает кристаллизоваться организованная преступность в ее современном понимании. Если раньше криминальные авторитеты старой закалки («воры в законе») преимущественно контролировали лагерный мир и придерживались строгого кодекса невмешательства в легальную жизнь, то в конце 80-х годов прошлого века ситуация кардинально изменилась. На арену вышли молодые, циничные и прагматичные лидеры, разглядевшие колоссальные перспективы в систематическом вымогательстве денег у первых советских коммерсантов и кооператоров.
Подпольные капиталы, которые раньше прятались, хлынули в легальный оборот. И кооперативы, видеосалоны, первые частные кафе и швейные мастерские в Алма-Ате, Караганде и Чимкенте сразу же попали под плотный контроль криминальных структур.
Методы воздействия на непокорных отличались жестокостью: поджоги имущества, угрозы расправы над членами семьи и физическое насилие быстро стали обыденностью. Правоохранительные органы не имели тогда ни законодательной базы для борьбы с оргпреступностью, ни технического оснащения, ни опыта внедрения агентуры в глубоко законспирированные бандитские сообщества. В уголовных кодексах того времени даже отсутствовало само понятие «организованная преступная группировка», что связывало руки следователям и позволяло главарям ОПГ легко уходить от ответственности.
«Асфальтные» войны
Одним из наиболее тревожных и разрушительных криминальных трендов Казахстана 1980-х годов стал взрывной рост молодежной преступности, принявший форму так называемых «асфальтных войн». Рост городов, масштабная миграция сельской молодежи в крупные промышленные центры республики и неспособность официальных идеологических институтов (комсомола, пионерии) предложить адекватный досуг привели к тотальной самоорганизации подростков по территориальному признаку.
В Алма-Ате, Караганде, Гурьеве и Павлодаре возникли жестко структурированные молодежные группировки («районы», «кварталы», «коробки»). Каждая такая группа имела своего лидера, иерархию, фонд взаимопомощи («общак») и строго охраняемую территорию. Появление чужака в чужом районе без уважительной причины неизбежно приводило к жестоким групповым дракам с применением арматуры, велосипедных цепей, кастетов и самодельного холодного оружия.
Традиционные драки «стенка на стенку» на танцплощадках или во дворах в 80-е годы переросли в спланированные наступательные операции с тяжелыми телесными повреждениями и даже смертельными исходами. Молодежные банды стали главным источником уличной преступности: на их счету были массовые грабежи, дерзкие разбои, изнасилования и хулиганства. Более того, именно эти подростковые отряды к концу десятилетия стали основным кадровым резервом для формирующихся мощных ОПГ 90-х годов. Старшие уголовники активно курировали молодежную среду, прививали подросткам элементы воровской романтики и использовали их для выполнения «грязной» работы — сбора дани, мелких краж и запугивания конкурентов. Подручные «сидельцев» стали распространителями моды на курение «травки», и они же стали первыми драгдиллерами в городах Казахстана.
От бутлегерства до банд «гастролеров»
Динамика общеуголовной преступности в Казахской ССР на протяжении 80-х годов двигалась по синусоиде, чутко реагируя на политические кампании центральной власти. В 1985 году, с приходом к власти Горбачева, в СССР стартовала беспрецедентная антиалкогольная кампания. Масштабная вырубка виноградников, закрытие ликероводочных заводов и введение жестких ограничений на продажу спиртного в первые два года дали краткосрочный положительный эффект. Статистика зафиксировала временное снижение уровня бытовых убийств, тяжких телесных повреждений и дорожно-транспортных происшествий.
Однако этот успех оказался иллюзорным и повлек за собой весьма тяжелые криминальные последствия. «Сухой закон» спровоцировал бум самогоноварения и подпольной торговли суррогатами. Государственный бюджет потерял колоссальные доходы, которые немедленно перетекли в карманы теневых бутлегеров. Кроме того, именно в середине 80-х годов в Казахстане обострилась проблема наркомании. Граждане, лишенные доступа к алкоголю, начали искать ему замену, что привело к резкому росту популярности наркотических веществ растительного происхождения.
Чуйская долина превратилась в точку притяжения для наркодельцов со всего Советского Союза. Масштабы заготовок дикорастущей конопли приняли тогда угрожающий характер. Органы внутренних дел Казахской ССР ежегодно проводили масштабные оперативно-профилактические операции (например, операцию «Мак»), привлекая вертолеты и внутренние войска, однако ликвидировать этот теневой промысел полностью было невозможно. Растущая наркомания в молодежной среде, в свою очередь, спровоцировала вал корыстно-насильственных преступлений — ради дозы совершались квартирные кражи, уличные налеты и жестокие нападения на аптеки и медицинские учреждения.
К концу 80-х годов на фоне растущего экономического кризиса, девальвации рубля и паралича союзных институтов власти сдерживать преступность стало невозможно. Уровень умышленных убийств и тяжких телесных повреждений в республике к 1989 году достиг критических отметок. Преступления становились все более дерзкими, циничными и профессиональными. Ослабление паспортного режима и контроля на транспорте способствовало росту гастролирующих преступных банд, совершавших серийные квартирные кражи и налеты на сберегательные кассы.
Фундамент для «лихих девяностых»
Массовые хищения на предприятиях, бутлегерство, рост наркомании. Увы, это еще не все плоды перестройки. «Кроме всего прочего, — вспоминал ветеран МВД Михаил Германович Белоусов (к сожалению, он уже покинул этот мир) — сотрудники уголовного розыска столкнулись с такими видами преступлений, о которых раньше могли услышать только из телепередач, рассказывающих о преступности за рубежом. В частности, мы впервые тогда столкнулись с похищением людей».
Резюмируя вышесказанное, можно сказать, что преступность в Казахстане в 1980-е годы проделала стремительный скачок от тайных хищений социалистической собственности и спекуляции дефицитом до формирования жестоких, хорошо вооруженных и структурированных преступных сообществ. Поздняя советская модель правопорядка показала свою полную нежизнеспособность перед лицом новых социально-экономических вызовов. И именно в 80-е были заложены все основные элементы того криминального разгула, который поразил все постсоветское пространство в следующем десятилетии.
Теневой капитал цеховиков соединился с алчностью и энергией лидеров молодежных уличных группировок и организаторскими способностями коррумпированных чиновников. А процесс разложения партийно-государственного аппарата, начавшийся в эпоху застоя и ускорившийся в перестройку, привел к тому, что к моменту обретения независимости Казахстан подошел с тяжелейшим багажом криминальных проблем.
Правоохранительная же система республики, лишившись жесткой централизованной координации и столкнувшись с тотальным недофинансированием, оказалась один на один с организованной преступностью, прошедшей жесткую школу выживания и модернизации в предсмертные годы СССР.
Можно добавить, что пережитый опыт 1980-х годов наглядно показывает: масштабный взлет криминальной кривой никогда не возникает внезапно. Он формируется долго и постепенно в периоды экономических кризисов, идеологического вакуума и слабости государственной власти.
