Я попросил у него прощения
Таким запомнился теперь уже знаменитый Сергей Калмыков своим современникам, и именно таким описал его Юрий Домбровский в книге «Факультет ненужных вещей». Хотя нам, тогда еще мальчишкам и девчонкам, играющим на алма-атинских улицах в догонялки или в казаки-разбойники, этот предельно странный человек внушал и мистический ужас, и запредельный интерес.
Вспомнить его заставила недавняя дискуссия с друзьями-художниками, чей возраст никак не позволил им видеть Сергея Ивановича, ибо родились они уже после его кончины, но судили о нем лишь по его картинам и рисункам, да по рассказам и описаниям. Ах, да — еще судили они о нем по слухам, сплетням и басенкам. Будто лечился Сергей Иванович в клинике для душевнобольных и попал в Алма-Ату в конце 50-х годов прошлого века лишь потому, что его сюда сослали…
— А я знал Сергея Калмыкова, — неожиданно заявил я, — я даже гонялся за ним по улицам и… дразнил его. Было такое. Но он простил меня — еще при жизни. Я сам у него попросил прощения.
Друзья отвлеклись от пива и посмотрели на меня как-то пространственно.
— И как же он выглядел? — спросил после неловкой паузы один из них, неудавшийся оформитель, а ныне карикатурист Дима Гришковец.
— Страшно выглядел. И, кстати, приехал он в Алма-Ату не в 50-х, а ровно восемьдесят лет назад — осенью 1935-го. И привез его дядя Женя. Евгений Григорьевич Брусиловский.
— Ты и это помнишь хорошо? — спросил другой мэтр современного перформанса Болат Еркепов. — Давно живешь…
— Нет, это я уже подзабыл, да и родился несколько позже, а вот насчет того, что он где-то там лежал или сидел в какой-то больнице — это вы где такое услышали? Был он, наверняка, приличнее многих, считавшихся «нормальными», но эта окружающая нормальность была серая и давящая. А он был — Художник.
…Потому и надевал этот человек ярко-красный берет, брал матросскую суму с ремнем через плечо и торжественно выходил на улицы нашей цветущей провинциальной Алма-Аты попрать эту тяжелую серость и заставить окружающих волноваться и испытать мистический испуг.
«Сумасшедший идет!»
Дядя Женя жил вместе с нами в одном из алма-атинских «косых домов». Фамилии его мы тогда, в начале 60-х годов, не знали, потому как были еще детьми малыми и фамилии нам были не интересны. Не знали мы также того, что дома наши называли почему-то «косыми». Это много лет спустя мы услышали, что родились, оказывается, в «косых» домах, а наш добрейший дядя Женя — это знаменитый композитор Брусиловский…
На крыльцо нашего дома каждый день на своих коротеньких ножках выползал роскошный рыжий откормленный пес. Звали его Атос, и был он, в отличие от графа де ля Фер, обыкновенной беспородной уличной дворнягой, которой, однако, очень в жизни повезло. Потому что когда-то попал он в квартиру знаменитого композитора, и его домработница, тетя Ариша, Атоса отменно кормила.
И вот выползал это любимец всей нашей ватаги на каменное крыльцо и разваливался на нем, чтоб погреться в солнечных лучах, а мы окружали его и нежно гладили по жирным бочкам, приговаривая:
— Атос наш, Атосик…
А следом частенько появлялся на крыльце знаменитый композитор и говаривал:
— А ну-ка, подвинься, королевский мушкетер, ступить некуда.
И носком белого, мелом крашенного ботинка, Атоса пододвигал.
…Через наш двор либо мимо него регулярно ходил страшный человек. Старый, с выбивающимися из-под невообразимого красного берета седыми лохмами. Костюм у человека тоже был под стать берету, какой-то матросский что ли, пиратский, штаны тертые, рваные, шитые-перезашитые, лоскутные, как бы брезентовые. И плащ — или синий, или коричневый. И не менее пугающий большой плоский битый ящик на ремне. По нашему мнению, в ящике было что-то кошмарное.
Когда этот монстр приближался ко двору, идя вниз по проспекту Сталина (позже — Коммунистическому), неслись по двору крики:
— Сумасшедший идет! …шедший идет!
И бежали мы к краю двора, по дороге желуди собирая. Кидали в монстра, а он зыркал на нас страшно из-под берета и ужасным своим ящиком на нас замахивался. Это был самый мистический момент, после которого мы, как правило, панически разбегались по двору и потом друг другу рассказывали про то, какой он ужасный, безумный и как мы удачно от него спаслись. Но стоило ему появиться вновь, как все начиналось сначала.
Если б родился он в другое время…
…Дядя Женя детей любил, но своих у него не было. А, так как мы жили в одном подъезде и наши семьи были очень дружны, то я частенько бывал у него дома. Огромная композиторская библиотека тогда не очень-то меня вначале привлекала (это уже потом я понял, какая это сокровищница!), а вот разные игрушки, которые любимый и добрый дядя Женя привозил мне из Москва, были в самый раз.
И, как у Бендера, помните? «Игрывал это я на ковре «Хорасан», глядя на гобелен «Пастушка». Так и я — игрывал, понимаешь, ползая в большом зале трехкомнатной квартиры дяди Жени под огромным черным его роялем, и однажды чуть не помер под ним от страха.
…Было это поздней осенью, когда за стенами дома шел уже снег и было мрачно и холодно. Тетя Ариша жарила на кухне столь любимые дядей Женей куриные котлетки, когда в дверь кто-то позвонил. Кстати, звоночки в нашем доме были тогда механические, надо было резко повернуть плоскую маленькую ручку, укрепленную в блестящем стальном кружке, и раздавалось мелодичное позвякивание.
Так вот, звякнул звонок, и дядя Женя пошел открывать. Подхожу это я к открытой двери в коридор, дабы посмотреть, кто это сегодня пришел и… чуть не падаю. Входит тот самый сумасшедший монстр! Со своим плоским ящиком. Весь как есть, в берете и в плаще. «За мной пришел!» — мелькнуло в загуделой от ужаса детской голове. Залаял Атос и как-то неестественно торопливо направился к входной двери.
— Ариша, забери пса, — слышу я голос дяди Жени.
Полез я под рояль — а куда еще-то?! Где здесь можно надежно спрятаться, как не под огромным этим ящиком? Затаился за роялевой ножкой и, подрагивая, смотрю на дверь из-под инструмента. А они о чем-то гудят-разговаривают в коридоре. Потом дядя Женя кричит на кухню:
— Ариша, накрывай на стол!
Нет, думаю, хоть я тоже котлетки люблю, а отсюда не вылезу. Но дядя Женя неумолим. Слышу: зовет на ужин. Потом пришел в комнату и под рояль смотрит:
— Ты что, испугался? Не бойся, это мой друг, пошли. Пошли, пошли, а то он сам за тобой придет.
Я, как стеклянный, упираясь и пытаясь вырвать свою руку из руки дяди Жени, захожу на кухню. А там — улыбающийся монстр, без берета и довольно прилично причесанный.
— Это вот твой тезка, — представил меня монстру дядя Женя, — а это — дядя Сергей, знакомься. Он тебя рисовать научит.
— Хочешь? — каким-то странным голосом спросил меня монстр-тезка, а теперь вот дядя Сергей.
Не помню, что я ему тогда ответил, как на стул сел, но поужинали мы весело. И знакомство наше было забавным. А кошмарный ящик оказался всего лишь мольбертом, в котором он рисунки и краски носил. Больше я «монстра» не боялся и даже рад был, когда он к нам приходил. Потому что он рассказывал всякие забавные истории и показывал непонятные к ним рисунки.
Но иногда он рассказывал такое, что поневоле брала оторопь, потому как такое мог говорить только, по нашему обыденному разумению, человек не совсем нормальный. И рисунки соответствующие к таким рассказам показывал. А вот дядя Женя его ненормальным не считал и очень даже любил.
— Он волшебный, — говорил дядя Женя.
И со временем мы его, непонятного и неземного, таковым и рассмотрели, и было уже нелепо: как можно было считать его ненормальным? Он же и в самом деле волшебный, как из сказки — человек-облако.
Сегодня о Калмыкове написано уже немало. Кто-то, автор безымянный, даже написал, будто Сергей Иванович умер от воспаления легких в алма-атинской психиатрической больнице, что есть абсолютная неправда. Умер он в своей комнате-конуре, в полном одиночестве, потому что до этого несколько дней не выходил из дома. А, так как это случалось множество раз, то ни дядя Женя, ни другие особенно не беспокоились. Художник, скорее всего, пишет.
Где-то за полгода до этого Сергей Иванович писал портрет девочки Иры, моей соседки по дому. Портрет этот я потом видел в одной из частных коллекций. Так вот, во время этих сеансов я иногда сидел в его коморке и завороженно наблюдал, как он рисует, подолгу смотрит на холст или на Иру, или в окно. Иногда он обращал на меня внимание и говорил:
— Гляди, гляди…
Мне тогда казалось, что я уже много лет его знаю и все это время смотрю его и слушаю, но не могу ничего в нем понять. А было это удивительное время длиною всего в несколько-то лет. А потом, когда они истекли, я понял, что мне даровала судьба.
…Да, время это ушло, и нашего удивительного мудреца-волхва («монстра»!) вдруг не стало. Он как бы исчез из нашей жизни, потому что никто не знал, когда и где он умер и где его похоронили. Так случилось и, наверное, иначе случиться с таким, как он, не могло. И тогда я в первый и последний раз услышал из уст моего доброго дяди Жени, который приехал из долгой поездки в Москву и узнал о случившемся, такую тяжелую, как свинцовая плита, фразу:
— Родиться бы ему в другое время, тогда не так бы прожил и не так бы умер.
…Много лет спустя, заходя в антикварные лавки, рассматривая рисунки моего тезки художника Сергея Калмыкова, вспоминал его самого, его непонятные, рисованные миры и вселенные, волшебные рассказы и добрые глаза. И нашу первую встречу, и мой страх под роялем. И думаю: а как бы он прожил, если б родился в другое время?
