История 1: о том, для чего монголы завоевывали мир
Головы монголов оставались свободными от всякого мессианства. Они редко поддавались эмоциям, и их основной чертой, помогавшей в завоеваниях, был сугубо практический подход к делу. А то, что подумает мировая общественность, было им абсолютно по барабану.
Знаменитый посланник папы Иннокентия IV к великим ханам (в 1245 — 1247 годах) Плано Карпини, повествуя о татаро-монгольских нравах, рассказывал про любопытный обычай, которым обычно сопровождалось взятие неприятельского города. Победители выводили побежденных из города, говоря при этом, что хотят сосчитать всех по существующему обычаю. «А когда те выйдут к ним, то татары спрашивают, кто из них ремесленники, и оставляют их, а других, исключая тех, кого захотят иметь рабами, убивают топором».
Главной стратегической целью монгольских нашествий, что бы там ни говорили продвинутые современные историки, оставался банальный грабеж стран и порабощение народов. Производящие материальные блага ремесленники, таким образом, сами попадали в разряд ценностей. Недаром ставки всех монгольских правителей переполнялись искусными мастерами, взятыми в полон в самых разных частях света. Характерно свидетельство Рашид-эд-Дина о покоренном после семимесячной осады Хорезме. Оттуда монголы «выгнали жителей разом в поле, отделили 100 000 человек из ремесленников и искусников и отправили в восточные страны».
Я уже как-то рассказывал об еще одном характерном случае, когда во время разграбления Термеза один из жителей, обладавший несравненной красоты жемчужиной, решив сокрыть свое сокровище, попросту проглотил его. И этого было достаточно, чтобы вызвать поголовное вскрытие животов несчастных горожан. Как говорится, ничего личного, один лишь экономический интерес.
Таким образом, даже самые вопиющие зверства захватчиков находят объяснения вовсе не в каких-то зоологических качествах монголов, а в утилитарном и циничном подходе к делу (захвату и грабежу). И этим можно объяснить практически все.
История 2: о том, чем Глубинная Азия манила «отца современной географии»
Александр Фридрих Генрих фон Гумбольдт (1769 — 1859), выдающийся немецкий исследователь и путешественник, «отец современной географии», «Аристотель XIX века», всю жизнь стремился в Центральную Азию и на Тянь-Шань. И к тому у него были веские основания, а не только азарт открывания новых земель.
Обширный регион Глубинной Азии в начале XIX века все еще представлял собой колоссальный пробел на географической карте. Ни один ученый-исследователь из Европы, да что ученый, просто образованный и критически мыслящий путешественник нового времени, здесь, на огромной территории, простиравшейся от Балхаша до Гималаев и от Алтая до Ирана, до тех пор не бывал. И сведения географии времен Гумбольдта по-прежнему во многом опирались на средневековые повествования Марко Поло и Сюань Цзяна.
Прославленный своими многолетними и многотрудными исследованиями южноамериканских дебрей Гумбольдт хотя и стал корифеем и классиком науки, так и не превратился в сугубо кабинетного ученого. Всю жизнь его неодолимо влекла даль. Индия, Гималаи, Китай, а особенно Центральная Азия были пределом многолетних мечтаний стареющего патриарха. Но возможность если не попасть туда, то хотя бы приблизиться к заветной мечте выпала нескоро.
Случилось это лишь в 1829 году, когда 60-летний Гумбольдт, уже всемирно известный ученый, вместе с натуралистом Эренбергом и геологом Розе по приглашению российского правительства совершил большую ознакомительную поездку по Сибири. О том, как проходила эта экспедиция, часто напоминавшая официальный вояж высоких гостей, свидетельствует энциклопедия Брокгауза и Ефрона: «12 апреля 1829 года Гумбольдт оставил Берлин со своими спутниками, Г. Розе и Эренбергом, и 1 мая прибыл в СПб. Еще в Берлине Г. получил вексель на 1200 червонцев, а в СПб. — 20 000 р. Всюду были заранее подготовлены экипажи, квартиры, лошади; в проводники Г. назначен чиновник горного ведомства Меншенин, владевший нем. и франц. яз.; в опасных местах на азиатской границе путешественников должен был сопровождать конвой...».
История 3: о страстной любви степняков узнавать новости первыми
Слабозаселенная необыкновенно любознательными людьми Степь — идеальное место для культивации новостного контента. И это было понятно еще наблюдателям той эпохи, когда все СМИ, а заодно и интернет, компенсировались возможностями единственного «длинного уха».
Вот что писал хорошо известный А.К. Гейнс (Киргизские очерки. Военный сборник, No 1. 1866): «Новости — страсть киргиза. Он едет в степь, лучше сказать, гуляет по степи, потому что летом ему нечего делать. На горизонте чуть заметно обрисуется фигура проезжающего всадника. Киргиз посмотрит туда сквозь свои невероятно зоркие глаза, и, если его не удовлетворит эта рекогносцировка, он поскачет к стороне всадника. «Ни хабар? (что нового?)» — спросит он у него, сделав для этого вопроса несколько верст прибавленным аллюром. Но он ехал недаром: вопрошаемый расскажет все, что видел особенного, все, что слыхал нового. Узнав друг у друга все новости, киргизы направляются домой, чтобы передать все слышанное своему аулу. Если известие, привезенное в аул, важно, несколько киргизов непременно поскачут в соседние аулы с бескорыстною целию рассказать все слышанное. Таким порядком, известным у живущих здесь русских под именем «киргизской почты», сообщаются в степи сведения необычайно скоро и на очень большие расстояния. В ауле, кочующем на линии, могут узнать, что у берегов Балхаша проехали три всадника о дву-конь, узнают совершенно основательно масть лошадей, костюм всадников, отличительные их признаки, узнают, что у одной лошади рассечено ухо, и все это будет верно; но в том же ауле могут узнать из самых верных рук, что трое проехавших всадников смотрели как-то необычайно, что они должны быть неминуемо из Бухары или из Кокана и едут с видимым намерением отнять у киргизов все табуны или съесть Черняева за разгром Ташкента».
История 4: как «Легенда озера Иссык-Куль» стала признаком плохой журналистики
Для современных пользователей и воспитанников единого национального тестирования необходимо уточнить глубинный смысл заголовка. А для этого придется открыть «Золотого теленка» — культовую книгу советской научно-технической интеллигенции. Напомнив заодно, что Ильф — Петров — это не один, а целых два автора. На их «Теленке» (а также «12 стульях») оттачивали чувство собственного юмора по крайней мере два поколения советских весельчаков.
Итак, в «Золотом теленке» герои-журналисты (среди которых случайно оказался и незабвенный Остап Бендер) ехали в литерном поезде — на историческую «смычку» Восточной магистрали (прообразом которой явился наш Турксиб, на котором в составе такой же делегации побывали сами авторы). Скучая от дефицита информации, собратья по перу разрабатывали в дороге своеобразный кодекс чести для журналиста, которому предстояла встреча с восточной экзотикой во всей ее красе. Одним из пунктов неформального договора значилось: «Не писать очерков под названием «Легенда озера Иссык-Куль».
Однако устное соглашение — одно, а письменное желание опередить супостатов — другое. Опять же и гонорар никто не отменял. Так что очень скоро был пойман и изобличен ренегат — Ян Скамейкин, который нес на телеграф исписанную сверху донизу бумажку.
«Вот, что в ней содержалось:
ЛЕГЕНДА ОЗЕРА ИССЫК-КУЛЬ
Старый кара-колпак Ухум Бухеев рассказал мне эту легенду, овеянную дыханием веков. Двести тысяч четыреста восемьдесят пять лун тому назад молодая быстроногая, как джейран (горный баран), жена хана красавица Сумбурун горячо полюбила молодого нукера Ай-Булака. Велико было горе старого хана, когда он узнал об измене горячо любимой жены. Старик двенадцать лун возносил молитвы, а потом со слезами на глазах запечатал красавицу в бочку и, привязав слиток чистого золота весом в семь джасасын (18 кило), бросил драгоценную ношу в горное озеро. С тех пор озеро и получило свое имя — Иссык-Куль, что значит «Сердце красавицы склонно к измене»...
Ян Скамейкин-Сарматский (Поршень)».