Крест на нем был поставлен еще тогда, когда ничего, казалось, не предвещало необратимой катастрофы. Его вполне осознанно принесли в жертву. В жертву сельскому хозяйству Средней Азии.
Боль и радость в сердце
Но для меня беда, случившаяся с Синим Морем, во многом личная. В 1976 году, окончив первый курс геофака ЛГПИ имени Герцена в Ленинграде, я досрочно сдал сессию и отправился в экспедицию на Барсакельмес, легендарный остров-заповедник — изучать особенности питания сайгаков. По линии Студенческого научного общества (СНО).
Барсакельмес был тогда своеобразной меккой для всех, кто интересовался степными копытными Глубинной Азии — главным его богатством считались стада переселенных из Туркмении куланов, а также расплодившихся на месте джейранов и сайгаков. И тот полевой сезон стал одним из самых насыщенных и счастливых в моей неусидчивой биографии.
Впрочем, для всех тех, кому в разгар своей юности, как и мне, удалось побывать на этом былом аральском острове с грозным названием Барсакельмес («Пойдешь — не вернешься»!), посещение его стало эталоном бесшабашной радости и источником впечатлений на всю оставшуюся жизнь.
В моем родном Ленинградском пединституте имени Герцена, даже несмотря на то, что он с тех пор успел стать университетом, до сих пор не утерян интерес к заповеднику, над которым вуз осуществлял многолетнее научное шефство в советские времена. Прошлые контакты, правда, практически прервались (Казахстан теперь заграница!), но «барсачата» — те, которым когда-то выпало счастье поучаствовать в студенческих экспедициях на Барсак, нет-нет да собираются — вспомнить минувшее, поностальгировать всласть. Или, на худой конец, они возбуждают друг друга мемуарами и бередят незаживающие раны в сетях интернета.
С начала 60-х каждое лето на чудо-остров прибывала шумная и восторженная толпа питерских студентов (в основном, правда, представленная студентками — педвуз как-никак!), тут же наполнявшая ауру скучноватой обыденности заповедника несказанной радостью бытия. Эти десанты с невских берегов на аральские не состояли из праздно отдыхающих — каждый ехал сюда со своей конкретной задачей, поставленной руководителями по практике и работе в СНО и утвержденной «шефом» — профессором-ботаником Львом Александровичем Кузнецовым, который и патронировал всю деятельность института на Барсакельмесе.
Необычайная полноценность бытия
Главным моментом пребывания на Барсаке было не купание в упоительно чистых и прохладных водах соленого Арала, не вольный откорм голодных студентов (студенток) на казенных харчах, не вечерние песни и игры у костра. Главной все же была работа — настоящая, научная, ставшая для многих «барсачат» прологом дальнейшей ученой деятельности.
Не секрет, что многие поступавшие в пединституты в те годы, когда конкурсы в немногочисленные университеты зашкаливали, вовсе не мечтали о лаврах Макаренко на ниве школьного образования. И у многих эта немечта сбывалась вполне. Ведь ЛГПИ имени Герцена был вполне сравним со многими университетами по качеству образования, традициям и учебной базе.
Так что купание — купанием, ужин — по расписанию, песни-пляски никто не отменял, но... Выгрызание почвенных шурфов, определение биомассы, сбор растений и насекомых, наблюдение за животными, работа в лаборатории — это было первично. По результатам летней экспедиции, по возвращении в Питер, студенты писали свои отчеты, делали доклады в СНО, отчитывались по практике на семинарах, собирали материалы на дипломы.
Я, как уже говорил, занимался «питанием сайгаков», что на практике означало не только долгие наблюдения за сотенными стадами этих степных антилоп, которые встречались тут же, стоило выйти за пределы главной усадьбы заповедника, но и такое неаппетитное занятие, как «разбор желудков» экземпляров, отстреливаемых ради познания (мясом этих исследованных и промеренных жертв науки мы и питались все лето). Моим научным шефом в заповеднике был аспирант Станислав Павлов, сам приехавший собирать материал для диссертации откуда-то с Урала.
Что еще вызывало неизменное упоение в юных душах (кроме работы, моря, столовой и костра), так это ощущение своей полноценности и значимости, впервые испытанных на острове вчерашними школьниками. У каждого была своя конкретная задача, но никто никого не контролировал. Так что можно было в любой момент собраться и отправиться «в поход» на несколько дней в «необитаемые» части заповедника, на «дальние кордоны». Мыс Бутакова, Петькин-Куль, Сегизсай, Кебирсай, впечатляющий чинк южного берега, гора Чайка — все это я исходил тогда в полном одиночестве, питаясь быстро исчезающим пайком и ночуя у костра под рокот волн под пологом звездного неба.
Все вокруг казалось неповторимым и переполненным чудесами. Это был в те годы самый известный остров Казахстана, также его хорошо знали за пределами республики!
Аномальная зона
Уже позже, когда информационное пространство сильно видоизменилось и переполнилось иными смыслами, Барсакельмес вдруг попал в поле зрения задорной братии «тарелочников» и превратился в «известную аномальную зону». И с тех пор кочует по просторам всяческих «уфологических» досье. Так что каждая первая фраза продвинутого пользователя при встрече с каждым маломальски бывалым «барсачатником» отныне зазвучала примерно так:
— Ну, так вы там, наверное, такого навидались?!
Навидались! Еще какого! Однажды, например, я целый день не мог отойти от берега моря, которое упорно не желало отпускать меня от себя.
...Утром, когда еще солнце только выползало из-за горизонта, я бегал от усадьбы заповедника до пляжа (пару километров), плавал, разминался и возвращался обратно аккурат к завтраку. Бронза мускулов и свежесть кожи, надо сказать, вообще-то являлись главной студенческой одеждой на свободной территории острова. (Подобную свободу я много лет спустя наблюдал в Риоде-Жанейро.) Девочки целыми днями щеголяли в шортах и бикини (одеваясь только к прилету очередного АН-2 из Аральска), а мальчики (в моем лице) франтили в неизменных плавках.
Бегал до моря я босяком, дорога в основном шла по гладкой глине такыров, а потом — по мягким прибрежным пескам.
И вот однажды, выкупавшись и сделав зарядку, я... расслабился и неосторожно задремал на пляже под убаюкивающий шелест волн. Юный сон дорогого стоит, так что, когда проснулся, солнце уже жарило вовсю. И все мои попытки преодолеть пару сотен метров песчаного пляжа (Арал уже усыхал, про это все знали, хотя особого шума еще не было) были тщетны.
Раскаленный песок через десяток шагов прожигал пятки до костей, и мне не оставалось ничего другого, как сломя голову кидаться обратно к морю охлаждаться. Выход оставался один — ждать. Ждать, что кто-то подъедет к берегу на машине, или еще дольше, когда солнце укатится за море. Вот так я и проторчал день на берегу в ожидании погоды.
Легендарный Антоныч
Но подлинным магнитом для всяких аномальных проявлений на Барсакельмесе почитался Антоныч. Легендарная личность, затмевавшая в воспоминаниях современников все и вся.
Мало кто помнит тогдашнего директора заповедника, обитавшего в Аральске, и даже зама по науке Владимира Васильевича Жевнерова, автора серьезной книги «Джейран острова Барсакельмес», постоянно пребывавшего на острове. Но про Валентина Антоновича Скоруцкого, имевшего весьма неясное место в тамошнем трудовом расписании (то ли егерь, то ли разнорабочий, то ли кто?), взахлеб рассказывали все побывавшие в те годы на Барсаке.
— А Антоныча ты знаешь?
— Антоныча? Конечно! Однажды, помню...
Это был своего рода пароль, по отзыву на который тут же отсекались все самозванцы.
Валентин Антонович таил в себе две голубые мечты и две страстные привязанности. Страсти — это нежная любовь к старушке-матери и неодолимое почтение к зеленому змию. А мечты — увидеть Москву и внушить взаимные чувства хоть одной заезжей студентке.
Но студентки не считали Антоныча достойной партией (мало того что безбожно квасил, так еще был весьма преклонного возраста — по сравнению с ними было ему тогда уже за 30) и посмеивались над ним за глаза (а то и прямо). Потерпев очередное фиаско и обиженный в своих лучших чувствах, Антоныч произносил пару своих идиоматических фраз («Золотой начальник, не гу-би!» и «Попомните еще, жалеть будете — такие, как я, на дорогах не валяются!») и уходил в свою хибарку заливать горести горьким.
А на следующий вечер тракторист Михалыч ехал откуда-то на своем тракторе, и... «Еду, смотрю, что-то валяется на дороге. Ближе подъезжаю, а это Валентин Антоныч отдыхает!»
Также отчаянно Антонычу не везло с Москвой. Но про это я расскажу не всуе. В следующий раз.