Все больше хочется общаться с людьми, от профессионализма которых зависит общий уровень культуры не только конкретного театра, но и страны. А поводом для случившейся встречи стала информация о том, что в Алматы — культурной столице Казахстана — сложно найти залы с роялем. Так где же тогда, спрашивается, проводить камерные концерты, спрос на которые есть и усиливается? Об этом, к примеру, говорят аншлаги и нехватка зрительских мест в Казахском национальном театре оперы и балета имени Абая, когда в фойе второго этажа проводятся музыкальные программы. Асель Давлетьярова встретила меня у служебного входа театра оперы и балета и предложила сначала пройтись по лабиринтам коридоров театра.
Ощущение присутствия тех, кто уже ушел
Когда мы шли по темным закоулкам одного из самых старых театров страны, цепляясь взглядом за приоткрытые высокие деревянные двери хранилищ костюмов, сценического реквизита, настигало ощущение некоего волшебства, таинственности и немного страха. Здесь, в этих пространствах театра, точно царствует дух времени.
— Вы реально ощущаете присутствие тех, кого уже нет в театре? Нет в живых в том числе?..
— Когда я только начинала работать в этом театре, а скоро будет 20 лет, мне по служебной необходимости пришлось оставаться ночью в оркестровой яме, где был компьютер и надо было подготовить на нем бегущую строку для перевода спектакля. В театре уже никого не было, кроме охранников, и вдруг мне вспоминаются рассказы наших аксакалов, наших предшественников, которые говорили, что ночью, особенно на сцене, слышно, что кто-то прыгает. И это не о том, когда каркас дома двигается. Это реально совсем об ином, но я услышала эти прыжки на сцене, и у меня волосы на голове зашевелились. Понимая, что такого не может быть, я все же тогда ощутила на себе, что жизнь в театре ночью продолжается. И я чувствую присутствие тех, кого не вижу глазами, в том числе когда прохожу по фойе второго этажа, где расположены портреты наших великих певцов, дирижеров, которых давно нет. Да, театр живет своей особенной жизнью ночью. И сейчас я согласна с вами, что в нем много порталов, через которые мы можем иметь невидимую связь с историей театра.
Далее мы переходим общаться в зал, вход в который проходит из музея. В театре его называют БОЗ — большой оркестровый зал. Это очень уютная комната, в которой есть старенькое фортепиано и несколько предметов мебели, обитых уже потертым черным дерматином, что тоже смотрится довольно исторично.
Рояль — это иной уровень звука и всей атмосферы концерта
— Вы говорите, что в нашем огромном культурном мегаполисе не хватает роялей?
— И концертных камерных площадок тоже. Поскольку сама организую концерты и вне театра, а выйти за его пределы иногда очень хочется, чтобы перенести атмосферу культуры дальше, наблюдаю очень печальную картину. У нас есть два зала в филармонии. Есть зал в оркестре Курмангазы — бывшем здании Казахконцерта, и я очень люблю эту сцену, но больше вариантов для выступлений нет. Не хватает нам и профессиональных инструментов, в том числе роялей.
— Почему именно рояль?
— Потому что профессиональный опытный пианист проводит свой концерт только под рояль. Фортепиано — это объединяющий термин всех клавишных инструментов, но рояль — король всех инструментов.
— Я тоже училась в музыкальной школе, а сейчас думаю: почему никто никогда не говорит детям о том, что музыкальный инструмент — это живая душа, история, уникальное дизайнерское произведение искусства, обладать которым выпадает честь и случай не каждому?
— Действительно, такое отношение к инструментам не прививают с детства. Мне тоже не говорили о тонкостях самого инструмента, разве что называли их «Красный Октябрь», «Элегия» и другими советскими вариантами.
— Есть какой-то рояль или его производитель, который уникален для вас?
— Да! Это рояль Fazioli. На сегодня, насколько я знаю, это самый люксовый бренд и, наверное, рояль номер один. Он бывает с четырьмя педалями. Моя мечта — прикоснуться к его клавишам. Я знаю, где стоит белый Fazioli в Алматы, но как выйти на ту сцену, пока не понимаю. Это потрясающий инструмент с необычайно красивым звукоизвлечением, механикой. Он магический для сцены.
Отметим, что Fazioli — итальянские инструменты премиум-класса, производимые с 1981 года Паоло Фациоли в Сачиле. Славятся бескомпромиссным качеством, ручной сборкой, глубоким звучанием и использованием уникальных материалов (например, красной ели из Валь-ди-Фьемме). Это одни из самых дорогих и технически совершенных роялей в мире, востребованные в престижных концертных залах. В год выпускается около 140 инструментов.
— Сколько роялей в театре оперы и балета?
— В галерее хора находится такой наш раритет, как рояль Евгения Брусиловского. Есть рояль в хоровом классе, два рояля в двух балетных залах, рояль в камерном зале Ермека Серкебаева, еще один — в фойе второго этажа. А на сцене стоят два инструмента: один мы называем нашей рабочей лошадкой, он используется на всех репетициях и концертах, и это такой уже потрепанный временем, но родной рояль, а второй — только для гастролирующих звезд. Возможно, я бы никогда не прикоснулась к его клавишам, но однажды случилась странная ситуация. Шел спектакль «Любовный напиток» в конце прошлого года, к которому у меня есть речитативы, и когда оркестр замолкает, то слышен только рояль из-за кулис. И вот я сажусь за наш старенький инструмент, включаю лампу, открываю крышку рояля и вижу, что черные клавиши в трех регистрах втоплены в белые. Я не паникер, но растерялась. Хорошо, что в первом акте мало речитативов, и я как-то с гудением отыграла. В антракте срочно позвонила нашему уникальному настройщику Аркадию Черкасову, чтобы узнать, как мне быть. И он ответил, чтобы мы срочно закатили этот инструмент и вместо него выставили тот второй концертный рояль, который не имеем права эксплуатировать. Но выхода не было, и второй акт я с невероятным блаженством, истинным счастьем для музыканта отыграла на этом божественном рояле. Как он красочно звучал! И как я буду счастлива прикоснуться к клавишам Fazioli!
— Что за Аркадий? Не он ли единственный в Алматы готовит к концертам органы?
— Аркадий по первой своей профессии скрипач, совершенно чудный и талантливый человек. Профессиональнейший и очень дефицитный в своей специализации настройщика инструментов, в том числе роялей и органов.
Детство под роялем
— Вы сказали, что почти 20 лет служите одному театру…
— Вся моя жизнь посвящена театру оперы и балета, и скоро будет 20 сезонов, как я служу в нем, но еще когда я не родилась, то уже была в этом театре! Да, я ходила по сцене с мамой, потому что она балерина и всю жизнь служила нашему театру, а воспитывалась у самого Александра Селезнева — основоположника нашего хореографического искусства. Отец мой, оперный певец, тоже 40 лет прослужил в этом театре. И такая картинка из детства связана у меня с роялем: я — маленькая девочка и сижу под роялем в балетном зале. В то время балерины приносили своих маленьких детей с собой, как и моя мама. Видимо, у меня в то время и установился контакт с роялем и театром. После окончания консерватории я даже не думала, что могу оказаться в каком-то ином месте. Вся моя жизнь — оперный театр, все мои проекты проходят в его стенах. Но, возвращаясь к теме нехватки залов для концертов... Да, мне хочется иногда расширять границы музыки и делиться ею с разными слушателями.
«Собачий вальс» — это боль
— Как вы относитесь к инструментам, которые стоят на улицах, или к исполнителям «Собачьего вальса» и «Лунной сонаты»?
— Это боль! Потому что для меня любой инструмент — живой, и к нему нельзя бездушно относиться. А через «Собачий вальс» мы все проходили, но маленькими детьми, когда еще не сформированы ценности. По поводу исполнения «Лунной сонаты» непрофессионалами, когда они осиливают лишь первую и самую простую страницу красивого произведения величайшего композитора, я, конечно, прихожу в ужас. И в большей степени оттого, что человек заявляет о том, что может сыграть вам Бетховена. Я не критикую, и, возможно, человек так приобщается к музыке, но хотелось, чтобы он понимал, какого большого труда и времени стоит настоящее мастерство композиторов и исполнителей.
— И все же люди, даже впервые соприкоснувшиеся с музыкой, культурой, меняются. Верно?
— Я не раз смотрела в глаза зрителей до и после концерта. Всегда вижу тех из них, кто пришел явно впервые и чуть растерян. Но, когда заканчивается концерт, человек встает, аплодирует вместе со всеми, и его взгляд становится одухотворенным.
— Как думаете, культура человека — это его защита или уязвимость?
— И то, и другое. Уязвимыми мы становимся потому, что обнажены в чувствах и эмоциях. Но также мы и защищены силой искусства, которое становится нашим спасением, нашим делом жизни, приносящим большую радость в первую очередь нам.
Справка «МК»: Асель Давлетьярова — ведущий концертмейстер КазНАТОБ имени Абая. Обладатель ведомственной награды «Мәдениет саласының үздігі» — «За выдающиеся достижения в области культуры». Окончила Алматинскую государственную консерваторию имени Курмангазы по классу «фортепиано» и аспирантуру по классу «концертмейстерское мастерство». С 1999 года — концертмейстер на кафедре «сольное пение» в классе народной артистки СССР Розы Джамановой. С 2002-го — концертмейстер в классе народного артиста СССР Ермека Серкебаева.
Принимала участие в организации и проведении многочисленных оперных постановок, концертов, форумов. Работает с известными оперными певцами, такими как Нуржамал Усенбаева, Сундет Байгожин, Талгат Мусабаев, Жупар Габдулина, Талгат Кузембаев, Ахмед Агади (Россия), Евгения Муравьева (Россия), Евгения Сотникова (Германия), Бадрал Чулуунбаатар (Монголия) и другие.
Авторские программы: «С любовью к Женщине», «Жемчужина Барокко», «Оперный Петербург», «Три баритона», «Моя Алма-Ата», «Тос, менітос», «Я встретил Вас...», «Magomayev. История любви», «Шерше ля фам», «Поэзия русской музыки», «Вечер романса», «Победный май» и другие.