Жизненный пролог
Первое наблюдение связано с отношением французской публики к театру. Галина Пьянова отмечает поразительное уважение, с которым зрители подходят к этому искусству. Театр для них — это не просто форма досуга или культурное мероприятие, а почти сакральное пространство для размышлений, эмоций и откровенного диалога. Люди готовы стоять в очереди, участвовать в обсуждениях, а самое главное — воспринимать спектакль как личный опыт. Это живое, подлинное соучастие оказалось для нее неожиданным и очень вдохновляющим.
Второе открытие коснулось печатного слова. В эпоху цифровой информации, когда печатные СМИ — газеты, журналы — и афиши во многих странах, в частности у нас в Казахстане, постепенно уходят в прошлое, в Авиньоне (и во всей Франции, Италии, а также, к примеру, в США) они продолжают жить. Там всюду бумажные афиши, флаеры, буклеты, газетные киоски. Люди читают, перелистывают, обсуждают. Это реальное, почти осязаемое доказательство того, что печатные издания востребованы, понастоящему нужны обществу и встроены в его культурный контекст. «Я будто попала в пространство, где ценят мысль, слово и паузу, — делится Галина. — Где все это не просто декорация к жизни, а сама жизнь».
Галина Пьянова — влиятельная фигура в театральной среде Алматы и Казахстана, художественный руководитель и главный режиссер театра ARTиШОК. Выпускница театральной школы при театре «Бенефис» и факультета искусств СПбГУ Профсоюзов. С 2001 года поставила больше 50 спектаклей в Казахстане, Кыргызстане и России. В театре STAGES создала проекты «Состояние танго», «Золотой квадрат» и другие. Единственный режиссер из Казахстана, удостоенный российской театральной премии «Золотая маска» за спектакль «Снегурочка», поставленный в Новосибирске. Является педагогом актерско-режиссерского курса ARTиШОК. В Авиньоне выступила режиссером и актрисой спектакля Cabaret Maiakovsky, в основе которого лежит знаменитое произведение Маяковского «Облако в штанах».
Акт первый: «Лично ко мне вернулась любовь к театру!»
— Театр — искусство перемен, а поездки, особенно на фестивали, еще и встреча с другими мирами. Что изменилось в твоем взгляде на театр после этой гастроли?
— Несколько лет подряд я находилась в каком-то внутреннем разочаровании по отношению к себе в профессии. Мне казалось, что, возможно, надо выходить из театра, и я продолжаю искать дополнительные возможности самореализации — пишу сценарии, пытаюсь тесно связаться с кино в качестве сценариста и арт-продюсера. То есть я заглянула в область, куда сознательно не шагала, хотя были приглашения в кинорежиссуру, мне говорили, что в кино будет легче, чем в театре. Думаю, что я очень театральный человек с театральным мировоззрением, но было ощущение, и даже в конце этого сезона, что либо я уже все высказала в театре, либо театр уже никому не нужен. И возник какой-то круг людей, который подливает масла в огонь, словно действует от лукавого.
Иногда мне казалось, что театр уже не нужен, сейчас другое время, цифровое. Иногда я пристально вглядываюсь в лица зрителей и задаюсь вопросом, как можно за 10 минут понять, что происходит в спектакле, встать и уйти чуть ли не по сцене?! И это как-то оправдывалось всегда, в том числе и журналистами. У меня есть имидж не совсем удобного человека, я все время бурчу, и у меня вопрос: что за 10 минут понятно зрителям, которые внезапно уходят? Я сама как зритель всегда жду развития событий, какого-то чуда, и мне, человеку с огромным театральным опытом, за 10 минут ничего не понятно, хотя я могу знать пьесу, актеров на сцене, методологию театра. Я также понимаю, что за один миг не всегда создается возможный театральный контакт. Но люди уже встали и пошли. И я настолько к этому привыкла, что сама стала человеком, которому сразу все понятно.
В следующим году мы входим в 25-й театральный сезон, и я поставила себе цель, что мне, Гале, надо выйти из театра, потому что люди вокруг говорят, что мы все делаем олдскульно. Я даже стала говорить, что олдскул — разве это плохо? То есть я нахожу оправдания, забывая о слове «экспертность». И все время какая-то среда, которая подпитывает негативом, безразличием. Когда мы получили приглашение в Авиньон на международный театральный фестиваль и французское продюсирование, у меня был страх поездки — до обморока. Мы там такое огромное количество работы провели за две недели: должны были все время оставаться максимально мобильными на монтаже и демонтаже, собранными, гибкими, восприимчивыми к меняющейся ситуации. И вдруг там я увидела, что есть зритель, которому ты нужен. Да, понимаю, что мы в формате фестиваля, который проходит в Авиньоне, у нас есть европейский вайб, мы действительно понятны этому фестивалю как театр и партнеры. Но когда я заметила, что мы нужны зрителю, причем по большей части не русскоговорящему, хотя мы адаптировали спектакль и включили в него французский: Антуан Дукравец прекрасно владеет этим языком, а Салим Балгазин выучил часть поэмы Маяковского на французском. Был и английский язык, но тем не менее мы остались в ситуации говорения на казахском и русском, как играем в Алматы. И мы почувствовали, насколько интересны французскому зрителю не с точки зрения экзотики, а потому что им любопытны фигура и поэзия Маяковского. Нашими зрителями были и люди, к которым мы подходили на улице с флаерами, предложениями посмотреть спектакль. Другой рекламы в формате фестиваля не было. Мы находились в мощной конкуренции и сами себе создавали рекламу, представляли и уличные спектакли — в этом нам помогла наша уличная закваска опыта ARTиШОКа, начинавшего свою деятельность с контакта с городскими прохожими. Конечно, в этой поездке у меня появилось ощущение своей нужности, того, что мы все делаем верно, создаем хорошие спектакли. И продюсирование пришло, и приглашения, и, самое главное, ко мне вернулся запал. Мне снова хочется многое сделать. И еще лично ко мне вернулась любовь к театру! Вообще к театру. Будто ты вышел из каких-то склок, занялся делом, и все уравновесилось.
Там, в Авиньоне, мы вместе жили в небольшом домике, а в саду было два столика — маленький и большой. Я называла их малым и большим репетиционными залами, как наши две сцены — малая и большая. В этом домике сбылась еще одна моя мечта: я по натуре человек-хиппи. Мы жили какой-то коммуной — утро начинали с уборки дома, репетировали и каждый раз придумывали что-то новое. Улица всегда впечатляла, давала новое ощущение себя и абсолютно честные условия конкурентной среды. Сюда добавлялись карнавальная атмосфера и огромное количество театров на улице. И вот среди всего шума, музыки, голосов, акробатики мы должны были привлекать внимание именно к себе. И делать это, не навязываясь и не нарушая ничьих границ, но так, чтобы у людей возникало желание тут же купить билеты, причем по правилам фестиваля — только через кассу. И только перед спектаклем мы узнавали, сколько у нас зрителей: были аншлаги, хотя наша постановка шла последней — почти в 11 вечера. Мы каждую секунду общались с людьми на улицах Авиньона, знакомились, рассказывали им о Казахстане, о том, как мы живем. Мы узнали массу людей и должны благодарить за это улицу, потому что она дала нам много зрителей и много новых знаний о себе в Авиньоне.
Эта поездка вдохнула уверенность в том, что театр важен.
Акт второй: «Со мной случился реальный культурный шок»
— Поездки не только меняют человека изнутри, но и дают подтверждение своим принципам, правилам, не так ли? Ты сказала, что была потрясена количеством прессы на улицах Франции.
— Да. Мы еще съездили в Марсель, и всюду я замечала газетные киоски, предлагающие огромное количество изданий, в том числе глянцевых, тематических. Все это покупается и тут же читается за чашечкой кофе. Тут я осознала, что журналистика — это документ, это история. И журналистом не может быть каждый, как не может быть артистом, врачом, режиссером. Это призвание и профессия, которой люди учатся. Считаю, что журналисты — это документалисты, люди, фиксирующие события, и самые классные из них те, кто делает это объективно. Но со мной получилось, как с театром: я все время слышу, что журналистика умерла, и так свыклась с этой мыслью, что поверила в это. При том, что я всегда была одной из потребителей печатного материального слова, начиная с роскошной библиотеки в доме родителей, которые помимо книг выписывали всевозможную литературу, газеты, журналы. Когда я в четвертом классе сказала, что буду работать в театре (а у меня не театральная семья), для меня стали выписываться специальные журналы. И после перестройки, когда исчезла подписка, я всегда покупала казахстанскую прессу пачками — читала, изучала, так как есть понимание, что печатное слово — уже проверенное. Это не случайные публикации, а выверенная и отредактированная информация. В Авиньоне со мной случился реальный культурный шок, потому что я оказалась в потоке живых газет и журналов. Вернувшись в Алматы и обнаружив в газетах отклики на наши гастроли, я с удивлением поняла, как сильно заблуждалась, считая, что театр, как и журналистика, утратил свою значимость.
После шока эпилог
— Авиньон дал мне легкость по отношению ко всему, пришло ощущение спокойствия. Мир оказался не так страшен — он взаимодействует, несмотря на кризис, рядом люди. И хотя все мы разные, но радуемся друг другу, открываемся, общаемся без границ, хотим знать друг о друге больше, — делится Галина Пьянова. — И вдруг я вижу, сколько нормальных и замечательных людей и событий вокруг. Потому что все очень просто — мы можем потерять самое живое, что создано человечеством — театр и печатное слово, живые эмоции в театре и тактильность газет и журналов, их осязаемость и документальную архивность. А этот обмен энергией и теплом необходим, я осознаю это сейчас и фиксирую как базовые ценности человека и человечества.